ноч пераўтворыць нас у пурытан. / ночь превратит нас в пуритан.

я буду тэлефанаваць табе. як тады. мае дзеяньні загадзя адточаныя, запраграмаваныя ў кожным нэрвовым канчатку.

я – гэта жаданьне тэлефанаваць табе.

я – гэта першая думка, якая наплывае і топіць мяне пакорліва.

кожнай раніцай мякацьцю паралона ўцісьне сябе ў мяне – я стану першай думкай, якая прыйшла за мной гэтым ранкам, я раблюся жаданьнем, навязаным мне. сэрца ўздрыгне – спробы не паглыбляцца застаюцца марнымі. я званю праз пару месяцаў пасьля першай думкі, што калісь прыйшла мне раньнім ранкам.

ты маеш іншую. я жадаю мець цябе.

для аднаўленьня правоў на валоданьне я тэлефаную табе восьмага сакавіка дзьве тысячы чатырнадцатага года. у маіх жылах няма крыві – ўсю жыцьцядзейнасьць забясьпечвае гарэлка, якая сьцякае і расьцякаецца ў сьпярэшчаных каналах майго цела. адна тысяча мілілітраў гарэлкі кіруе мной, ахайна прыводзіць у дзеяньне запраграмаваны плян.

я тэлефаную не «каб пачуць голас» — я тэлефаную, ужо валодаючы табой. я тэлефаную, каб валодаць табой. я тэлефаную, каб гэты факт прыраўняць да аксыёмы.

мой голас даўным даўно быў сарваны ад надрыўных песень у знак салідарнасьці з Н., у знак аморфна плывучага па горадзе паха бэзу. мы ня ведаем меры, яе ня існуе для тых дваццацігадовых істот, у жылах якіх цячэ гаручая сумесь – таямнічае ёмішча настойкі дрэва жыцьця.

меры ня існуе для той, хто двума гадамі раней з азьвярэньнем выпляснуў у правінцыйным парку вонкі ўсе свае вантробы, забыўшы іх сабраць крышку пазьней. выплёскваньне зьмесьціва майго цела, змочанага белым віном і стадыённай гарэлкай, працягвалася ўсю ноч, пакуль вочы не разрэзала пунсовае неба, птушкі крычалі ў далечыні, утараючы майму іканьню цела-пурытаніна.

я званю – чыйсьці голас адклікаецца на покліч, твой голас ўторыць майму валоданьню. ты здаесься, не падумаўшы пра супраціў. ты здаесься, таму што занадта разумны, каб змагацца з фактычным, аксыёмай; я сканчаю размову. рухі і гукі наўгад разрываюць цішыню паветра, высыпаюць поклічы да Н., пунсовы дыван прымае як дар аспепкі нарвэскага келіха, усмоктвае ў сябе гарэлку. рухі і гукі наўгад зьнішчаюць сьвет у пакоі, шукаюць па прорвах кішэняў майго паліто, знаходзяць у іх квадратную скрынку са зьмесьцівам-цемрай.

ліхтар трапеча на ўваходзе ў прыроду, ахутваючы цяплом адценьня, патаемным уздрыгваньнем. Нахімаўскі Ліхтар. я гатова кахацца зь вібрацыямі гукавых хваляў, якія ён бесперапынна рухае.

сьціснутыя ва ўзаемных абдымках, мы з Н. коцімся па схіле, рэйкі застаюцца ззаду нас, бягуць у адваротным кірунку. наша дасьледаваньне мае адну, як і мае быць для навуковага дасьледаваньня, мэту – знайсьці запальнічку; і некалькі задачаў, зьмест якіх, як і мае быць для навуковага дасьледаваньня, на 98 адсоткаў складаецца з вады. антонаўскі парк паўстае асноўнай крыніцай для дасьледаваньня.

наша ратная праца дае плён – мы дасягаем мэты, але Н. вязьне ва ўчэпістых кіпцюрах сантымэтровай травы. голас у прыцемках кажа: «ой, там ваша сяброўка ўпала». але я ня сьмею загубіць дасьледаваньне – раўнадушна вымаўляю: «яна проста стамілася», адначасова спрабуючы асьвятліць твар чалавека, што стаіць побач, п'янымі іскрамі сваіх вачэй і прыкурыць дзьве цыгарэты.

узьяднаньне з калегай. акунаюся ў сантымэтровую траву паблізу. глядзім на зоркі, бурна захапляючыся. і хай несьвядома, але захапленьне накіравана ў глыбіні маладосьці, якая пагражае аказацца невычэрпнай.

лічачы прыступкі, мы гадалі: ці выплеснуцца целы-сасуды на гэтым прыступку ці на наступным. затым апантана перабягаем дарогу, зачыняем дзьверы, навешаўшы ланчужок на прызначанае паглыбленьнем.

і тэлефон званіць ізноў, і я адказваю пасьпешна, блякуючы пазывы прыроднасьці. ты хочаш размаўляць без перапынку – я вымушана ўпусьціць тэлефон на пральную машыну, перарваць выклік. тэлефон у палёце ўдзёўбваецца ў пажухлую дваццацігадовую покрыўку «алесі» - я паміраю, абдымаючы ўнітаз. успаміны выскобліваюцца жаданьнем працягваць жыць, нягледзячы на працэс замяшчэньня гарэлкі прыродай-крывёй. раніцай мы будзем адроджаны для новых праграм, а трэцяй гадзіне дня скончыцца смута – пойдзем у краму на вугле вуліцы за газаванай вадой і брыкетамі-марозівам, будзем глядзець тэлевізар для паглыбленьня декаданса, непераўзыдзенасьці шчасьлівых імгненьняў.

я буду звонить тебе. как тогда. мои действия заранее отточены, запрограммированы в каждом нервном окончании.

я — это желание звонить тебе.

я — это первая мысль, которая наплывает и топит меня безропотно.

каждым утром мякотью поролона впихнет себя в меня — я стану первой мыслью, которая пришла за мной этим утром, я становлюсь желанием, мне навязанным. сердце дрогнет — старания не углубляться остаются тщетны. я звоню через пару месяцев после первой мысли, когда-то пришедшей мне ранним утром.

ты имеешь другую. я хочу иметь тебя.

для восстановления прав на обладание я звоню тебе восьмого марта две тысячи четырнадцатого года. в моих жилах нет крови — всю жизнедеятельность обеспечивает водка, стекаемая и растекающаяся в испещренных каналах моего тела. одна тысяча миллилитров водки руководствует мной, чистоплотно приводит в действие запрограммированный план.

я звоню не «чтобы просто услышать голос» - я звоню, уже обладая тобой. я звоню, чтобы обладать тобой. я звоню, чтобы этот факт приравнять к аксиоме.

мой голос давным давно был сорван от надрывных песен в знак солидарности с Н., в знак аморфно "плывущего по городу запаха сирени". мы не знаем меры, ее не существует для тех двадцатилетних существ, в жилах которых течёт горючая смесь — таинственное вместилище настойки из древа жизни.

меры не существует для той, кто двумя годами ранее с остервенением выплеснул в провинциальном парке наружу все свои внутренности, забыв их собрать немного погодя. выплёскивание содержимого моего тела, смоченного белым вином и стадионной водкой продолжалось всю ночь, пока глаза не разрезало алое восходящее небо, птицы кричали вдали, вторя моему иканию тела-пуританина.

я звоню — чей-то голос откликается на зов, твой голос вторит моему обладанию. ты сдаёшься не помыслив о сопротивлении. ты сдаёшься, потому что слишком умён, чтобы сражаться с фактическим, аксиомой; я завершаю разговор. движения и звуки наобум разрывают тишину воздуха, высыпают призывы к Н., багровый ковёр принимает в дар осколки норвежского бокала, всасывает в себя водку. движения и звуки наобум уничтожают комнатный свет, шарят по пропастям карманов моего пальто, находят в них квадратную коробку с содержимым-тьмой.

фонарь дребезжит на входе в природу, обволакивая теплом оттенка, сокровенным подрагиванием. Нахимовский Фонарь. я готова сношаться с вибрациями звуковых волн, которые он неустанно приводит в движение.

сжатые в обоюдном объятии, мы с Н. скатываемся по склону, рельсы остаются позади нас, улепётывают в обратном направлении. наше исследование имеет одну, как и подобает для научного исследования, цель: найти зажигалку; и несколько задач, содержание которых, как и подобает для научного исследования, на 98 процентов состоят из воды. антоновский парк предстает основополагающим источником для исследования.

наши ратные труды приносят плоды — мы достигаем цели, но Н. вязнет в цепких когтях сантиметровой травы. голос во мраке говорит: «ой, там ваша подруга упала». но я не смею загубить исследование — равнодушно произношу: «она просто устала», одновременно пытаясь осветить лицо близстоящего пьяными исками своих глаз и прикурить две сигареты.

воссоединение с коллегой. окунаюсь в сантиметровую траву подле. смотрим на звёзды бурно восхищаясь. и пусть неосознанно, но восхищение направлено в глубины молодости, которая грозит оказаться неиссякаемой.

считая ступеньки, мы гадали: выплеснутся ли тела-сосуды на этой или на следующей ступени. затем неистово перебегаем дорогу, закрываем дверь, навешав цепочку на предназначенное углубление.

и телефон звонит вновь, и я отвечаю поспешно, блокируя позывы естества. ты хочешь говорить не прекращая — я вынуждена обронить телефон на стиральную машину, прервать вызов. телефон в полёте вдалбливается в пожелтевшую двадцатилетнюю крышку «алеси» - я умираю, обнимая унитаз. воспоминания выскабливаются желанием продолжать жить, невзирая на процесс замещения водки природой-кровью. утром мы будем возрождены для новых программ, в три часа дня иссякнет смута — пойдем в магазин на углу улицы за газированной водой и брикетами-мороженым, будем смотреть телевизор для усугубления декаданса, непревзойдённости счастливых мгновений. 

Suburban Lawns - Janitor (Original Video)

Oren Ambarchi - Stars Aligned, Webs Spun

Oren Ambarchi - Remedios The Beauty

И прямо там, во внутреннем дворе посольского квартала, едва-едва не замерев как вкопанный, я сказал себе: да, хорошо, я согласен, я склоняюсь к тому, чтобы протрезветь, согласен не питать в дальнейшем иллюзий, будто чаяния и намерения, которые спонтанно возникают в самом моем бытии и которые я, как другие люди, в чьем характере есть такая же, как у меня, стыдливая сдержанность, скромно называю исследовательской пытливостью, - обладают какой-то направленностью, или, попросту говоря, направлением, а у этого направления есть угадываемый центр тяжести, над центром же тяжести парит в невесомости ангел, чей, скажем так, непререкаемый авторитет тактично и ненавязчиво удерживает центр тяжести в одной и той же точке, не позволяя ему ни на йоту отклоняться вбок; точно так же склоняюсь я и к готовности забыть о том, что - если уж развивать это не ахти какое глубокомысленное предположение - мне, в разгаре моих чаяний и намерений, не мешало бы попробовать подойти к этому непререкаемому авторитету поближе, осветить его силой разума, затем, пускай тысячу и тысячу и тысячу раз повторяя одно и то же движение, словно одним-единственным ведром пытаясь вычерпать океан, перенести его, этот спасительный центр тяжести, из неизвестности в знакомую, домашнюю среду ...в нашу собственную жаждущую равновесия жизнь. Я сказал себе, что готов пробудиться <...> 

Ибо речь, конечно же, тут шла именно об этом, об изоляции, об одиночестве, признал я, и, как это ни невероятно, только тут я, раб порочной привычки (в которой каюсь себе не чаще чем раз в год), привычки сначала вспыхнуть, а уж затем посмотреть, из-за чего, собственно говоря, пожар, - лишь в этот момент ощутил в себе такую способность (посмотреть, из-за чего пожар) <...>.

Мне не требовалось время, чтобы это понять: понимание сверкнуло во мне с фантастической, не поддающейся измерению скоростью, и я точно знал, какой мгновенный, какой кардинальный поворот означает оно в моей жизни; да, поворот, но не поворот, который ведет в царство больших вещей: напротив, поворотом этим я навеки изгонялся оттуда, то есть это был такой поворот, который, напоминая о неудачах, не наполняет тебя горечью проигрышей, а замыкает тебя в сфере единого всеобъемлющего поражения, давая понять: тут вообще не было шанса на выигрыш, да и игры вообще не было, и конец фантазиям. Сколь бы изобретательно ни маскировал я таящееся в этом моем ощущении сентиментальное простодушие, я ведь на самом деле всегда думал: к чему-то же предназначали меня, для выполнения какой-то задачи готовили, - и, в состоянии я буду догадаться, что это за задача, или не в состоянии, окажусь я на высоте положения (если она есть, эта задача) или все испорчу, и сам я являюсь ли важным фактором в чьих-то дальних расчетах; и вот теперь мне вдруг пришлось осознать, что ни о какой задаче, ни о каком предназначении речи не было и никогда не будет, и вообще подобный образ мысли, который, чтобы избежать столкновения с фактами, прибегает к военным хитростям, пускает пыль в глаза, и подобная жизнь, которая при этом так называемом образе мысли стремится лишь к быстрому получению удовольствия, - обречены на неизбежное фиаско, как оказался обречен на фиаско и я, едва позволил вещам дойти до всего этого: до пекинского вечера, до сцены на балконе, где посмотреть на небо значило понять, что я никак не связан с небом, где посмотреть вверх уже само по себе означало лишь, что, как и у времени, в котором я живу, у меня тоже прервалась связь с космосом, что я отрезан от мироздания, отторгнут от него, оно отобрано у меня, и отобрано, видимо, окончательно и бесповоротно.

 - В сумрачном лесу, Ласло Краснахоркаи