человек в ханья́ сидит за рулём крошечного экскаватора посреди улицы, которая им же разбуравлена в пух и прах, вот-вот двухэтажные здания начнут крошиться как молочные зубы под напором его миниатюрной машины. он сидит под палящим солнцем с открытыми настежь дверьми, окошками полностью расслабленный, с расставленными ногами и распростертыми руками. в пальцах зажата тлеющая сигарета. улыбается, заметив мой одобрительный хохот и пристальный острый взгляд, который готов проехаться по нему так же, как он это сделал ранее по всему периметру улицы.
он все понимает.
пекарь в одном из переулков ретимно, чьи спанакопиты продаются на окраине туристической улицы, которая постепенно переходит в островки открытых дверей и вязаных занавесок: порталов в мрачные прорехи жилищ, куда можно заглянуть рано утром, чтобы увидеть совершающееся таинство: одинокую яю, готовящую завтрак в огромном помещении с медными или серебряными канделябрами, мраморным полом, кружевными салфетками и пледами, плетеными креслами и дубовыми шкафами. она слушает радио: прямую трансляцию со службы в православной церкви, кушает что-то жидкое в затемнении беззвучно за миниатюрным столиком посреди комнаты.
пекарь не произносит ни слова, лишь распределяет выпечку пакетик-в-пакетик (по греческому канону), принимает деньги. никакой реакции ни на один язык мира. прошу его продать мне мешочек шоколадного песочного печенья. дает пакетик, в котором шоколадные треугольнички печенья чередуются с обычными.
- нет. шоколадное - указываю я на насыщенно чёрное печенье.
- it's carob. - беспомощно произносит он с едва уловимым вздохом, по которому становится очевидным, что он один из тех редких и искренних любителей муки из рожкового дерева, которой являюсь я сама.
- тогда мне нужно два мешочка. - впервые улавливаю на его лице улыбку, которая скользит как рябь на воде всего ничтожную долю мгновения.
два строителя сидят на той же улице во время обеда на плитах из известняка и мрамора, томно потягивают два разных сорта греческого пива: здесь не место любой форме конформизма. как всегда искренне улыбаюсь. они легко и без всяких задних мыслей смеются, добродушно сжимая свои лица в привычных для их мускул складках.
керамист в деревне маргаритес. босой как сократ, со снежной сединой в волосах, бороде, усах сидит в абсолютно темноте мастерской, одна из дверей которой полуоткрыта, отбрасывает свет на гончарный круг и Создаваемое, примостившееся между его ног. в отличие от других магазинчиков и мастерских на центральной улице, его мастерская расположена на отшибе или, если точнее сказать, на резком повороте от центральной улицы, что еще сложнее (если говорить о смене направления) сделать, чем дойти до края, конца. он указывает на направление, куда нам позволено войти: глинобитный домик с плоской крышей справа от него, чьи стены подпоясаны полками кишащими кактусами. открытая дверь излучает кромешную тьму, будто бы пустующее пространство между двумя рядами зубов. мы ступаем в полуподвальное помещение с земляным полом по глинобитным ступенькам. глаза постепенно привыкают, окидывают взглядом необъятное: никакая художественная галерея не сравнится со смысловой нагрузкой одного из стеллажей, столика, верхней части бочки здесь. он также присоединяется к нам, включает освещение, рассказывает о замысловатых механизмах, внутри которых прячется такой же, но поменьше и издающий звуки при контакте с тем, что служит оболочкой для последнего. он играет на витиеватых глиняных свистульках, поверхность которых украшена греческим алфавитом: мелодия, первоначально кажущаяся привычно античной, на последнем издыхании перевоплощается в звук, с древностью которого сравнятся лишь первые люди на земле. может быть раньше? сушеные плоды шиповника покоятся рядом с глиняной репликой микроскопической палеолитической венеры, найденной в австрии и которой он был вдохновлен, а затем воссоздал, прикрепив у основания темечка железную петельку, чтобы носить как кулон. изящные и немного побольше глиняные отпечатки детских ступней, растительные мотивы помещенные в жетон глины размером в четыре сантиметра в диаметре, глиняная маска на стене, будто бы машиной времени перемещенная со времен первых постановок пьес софокла, букет из горного чая, который засох в вазе-кружке и начал медленно превращаться в труху таким образом, будто бы он одной природы с тлеющей ароматической палочкой. много говорим об артюре рембо, так как замечаю на рабочем столе "лето в аду" в оригинале. он перечитывает шедевр почти с той же периодичностью, что и я, несмотря на то, что при последнем прочтении шедевральным мне показалась лишь наивность этой книги.
прохожие.
женщина за 65. в одной руке: сигарета, стаканчик фредо эспрессо с тоненькой соломинкой и ключи. вторая рука приложена к уху вместе с мобильным и кошельком. она ведет оживленный, но спокойный разговор без переусердствования. на ней нежно-розовый облегающий топик со стразами на груди, формирующими двух котиков по типу двуликого януса.
минойское
мужчина во всем черном. в одной руке: телефон, кошелек, ключи, бутылочка холодной воды, которую только что вынули из холодильника, в другой руке: тлеющая сигарета и фредо эспрессо в стаканчике с тоненькой соломинкой.
минойское
женщина, которая едет на заднике мусорной машины по направлению выезда из хераклиона в сторону ретимно. она синхронно со своим коллегой, слазит с подножки, высыпает содержимое очередной мусорницы, снова запрыгивает на подножку, держится за перила одной рукой, другой закуривает сигарету, затягивается почти жадно. идеальная укладка на короткую стрижку, по 6-8 проколов и тщательно подобранных сережек в каждом ухе. так она едет минут двадцать, балансируя со своим напарником на двух концах мусорной машины под бесконечный монотонный рёв машин хераклиона, пока наш автобус не выбирает другой путь, оставляет женщину без моего пристального внимания.
