понедельник, 2 февраля 2026 г.
понедельник, 26 января 2026 г.
омут. 49. жабка.
он звонил сказать, что его выписали после обеда. что он планирует "сломить оппозицию" и вытекающие контрмеры и приехать ко мне сегодня же через пару часов. я слушала не дыша. казалось, что он всегда останется в этом по моим меркам недоступном пространстве. перестилала подушки/одеяла/простыни. в кристально белые. смягченные ополаскивателем. любая погрешность была ликвидирована с помощью утюга, тщательного выглаживания мягкой структуры ткани.
перемещала свои усилия на поэзию своей курсовой работы, посвященной архитектурной мысли ваймарской республики периода стабилизации. зигзагообразные и строчные застройки. бесконечные; и радостно от такой исключительной упорядоченности. только через десять лет я посещу баухауз, район той самой зигзагообразной и строчной застройки.
провинциальная хуета. больше всего мне понравилось пить пивко в барухе футбольного клуба через улицу (да, я жила в самом баухаузе. плак-плак), где мальчики и девочки за 70 перекидывались в картишки.
ни одного человека кроме меня на протяжении часа блуждания. и, конечно, мысли о моем первом оргазме во время гетеросексуального акта снова нагрянут, так как всему виной была лишь строчная и зигзагообразная постройка.
он приезжал на такси, целовал с зачином на продолжение.
"разве нам можно в твоем состоянии?" - я спрашивала, тут же осознавая смехотворность его недуга, если он может вести половую жизнь как ни в чем не бывало.
пачкал белоснежные наволочки зеленкой со сгустками крови на повязках (стоит ли говорить здесь о локальном меме истфака про "окупационного мальчика"? в любом случае, илья мог бы быть максимально приближенной иллюстрацией для этой мистической фигуры; как вишенка на торте: семитские глаза). и во рту вечный неиссякаемый привкус больного человека и изумрудный цвет, будто бы впитавшийся в каждую клеточку его тела и одежды.
в одну из ночей, после того как повязки спали с головы, я заносила руку: приятное чувство крошечных тычинок волос пронизывали сотню раз волнообразно, пока пальцы сублимировали отсутствующие длинные волосы, в которых можно было совершать всевозможные инсинуации. в любом случае, новое чувство было таким же родным, так как я заново для себя обнаружила огромные размеры его глаз. он плохо спал, лишь ждал моего пробуждения. отчего круги под глазами становились все темнее. терпел, пока его рука, на которой я спала, по ощущению сроднится с камнем.
все ждала, что он останется на несколько дней, будет моим. я же: сольюсь с ним полностью. ровно настолько, насколько описывала в одном из сообщений, которое отправила в то время, когда он оставался в больнице: что жду его, словно загнанный в непроглядную темноту зверь, всем своим естеством излучая готовность выразить это вовне. он не ответил, впервые четко определяя для меня при этом, насколько сильна пропасть между нами, насколько он не мой человек и, скорее, стоило поставить крест с самого начала. и что, несмотря ни на что, если мне скажут утопиться ради конструкции в моей голове, которая отождествляется с ним, то конечно же утоплюсь.
он не оставался. я: абсолютно несчастная до/во время/после.
был февраль. каникулы. сидела и писала о строчной архитектуре до полудня, тогда когда он, ручкой на одолженных мною листах, переводил свои клинописные таблички. спустя пару часов после, завершив милый моему сердцу блок работы, полностью упорядоченная и воодушевленная, а в голове лишь модель кухни маргарет шютте-лихоцки, я потревожила его, заставила его вонзить в меня свой член лежа наискосок кровати. мой первый оргазм, наполненный предварительными ласками, состоящими исключительно из фото хуфайзензидлунг и приятной сепии шестидесятых годов. дальше: тот самый космос из детства, когда ты думаешь о его безграничности. только теперь все мое тело стало этим распавшимися на тысячи галактик и снова сроднившихся друг с другом космосом. я долго ничего не слышала. физическое тело трансформировалось в то, чем я хотела быть. боялась спугнуть. и невысказанный вопрос, как всегда в воздухе: ты можешь это сделать со мной еще? как можно жестче и, пожалуйста, пока твой член не придет в негодность. робко, не так как в отелях женевы десять лет спустя, где от моих получасовых оргазмирующих нескончаемых криков не спасала ни одна швейцарская шумоизоляция и в коридорах проносились все возможные эпитеты для наших слившихся воедино гениталий.
"я в первый раз кончила с тобой" - говорила членораздельно минуту спустя.
дни снова сшили себя в одно целое, где поминутный отсчет перестал быть релевантным. в один из вечеров, спустя ночь и день в постели друг с другом, услышала слова со спины (мыла турку) о том, что его бабушка пошутила о дате нашей свадьбы. для него это не было шуткой. он лишь прощупывал почву, смотрел на мою реакцию. я отвечала исключительно вопросами. как меня учили. канонически.
учила его готовить сырники следующим вечером или каким-то другим после очередной ночи без сна, после сигарет через форточку и дым. сквозь леденящий холод от открытых окон и обжигающий жар батарей сталинки. поет: "когда я слушаю наше дыхание" и смотрит мне в глаза. стоит и улыбается, открывает рот и воспроизводит звук согласно песне, обхватив мои ладони в манке, которая обволакивает каждое тело липкового сырника, в свои. на выдохе целует несколько минут не останавливаясь.
он меня никогда не любил.
сидим в абсолютный тишине на кухне, шуршит сигарета искорками при затяжке. в отдалении гудок поезда. голая на его коленках, опираясь об угол стола. два тридцать утра. эта оголенность усиливается реалистичностью той записи, которую я занесла тем утром в ежедневник: "43,7 кг!": будто бы кожица лягушечки, надувающей свое тело. молчание
и я дышу на выдохе твое вдоха
и в этом
в этом дыхании
таится теплая улыбка во всем теле
которая говорит мне
я -
тебе
:
самый счастливый момент наших жизней
снова гудок поезда у станции
на соседней улице. будто бы приятной наждачкой по еще свежей и влажной белой шпатлевке
и мы усмехаемся уже в голос
тихо
и тепло во всем теле
словно в шелковом коконе
как высшее осознание этого пика любви.
мы: в преддверии спуска с горки на "телеханах",
пока
на вершине.
дышим
ты -
на выдохе моего вдоха
и где-то в глубине горла разрывается пульсирующее сердце
глубоко и теплый ветерок через форточку окна, в котором отражаются постановочные сугробы и чересчур идеально кинематографичный свет фонаря.
того самого, что будет издавать такой же специфически дребезжащий звук, что и тогда даже спустя несколько лет, когда я приду туда с другим. буду говорить: "до сих пор! хочу послушать как звучит этот фонарь." обхватив меня в самые тесные объятия со спины, он будет, сдавшись, лепетать: "ангелина, когда ты так делаешь, я не знаю, что со мной происходит. и..." теплые слезы польются на мой затылок. а ведь я бы хотела увидеть.
как тот, другой, снова плачет.
умирает от своей несоизмеримой любви ко мне, которая была чрезмерна для каждого из нас.
но илья.
илья.
никогда меня не любил.
плак-плак