налить бокал португальской резервы, чтобы отметить событие, которого я ждала больше года. сделать два глотка.
понять, что португальская резерва не обозначает ту самую базовую (французскую/итал./исп.(господи, прости. да, я пью испанское вино, но только этот сорт)) резерву, которую я люблю.
вспомнить, что в кладовке стоит бутылка пфальцкого, которая чисто технически не может разочаровать.
забить на это.
вылить бокал вина в раковину.
сварить перловку.
лечь спать
незрячая прабабушка сама того не ведая, но несмотря на это и вследствие своей слепоты предоставила мне возможность чувствовать реальность иначе, чем это могло бы быть. в том числе, это касается и восприятия сексуальности мною в тех рамках, которые изначально предопределены природой, соединены с садом снаружи его дома.
я заставляю себя закрыть глаза, идти через узкую деревянную дверь покрытую несколькими слоями краски верхний из которых белый с пастельно-салатовым подтоном. дверь ведет в гостиную, которая совмещает в себе функцию нашей с бабушкой спальни. перпендикулярно двери поскрипывание дров в печи, запах Дома: дымного, тихого, пустого и будто бы рёбра выпирают на голом теле изобличая, вычищая ложечкой заскорузлую искренность.
силиконовая скатерть "у цьвяточак", которую можно мыть (непременно с текстильным ободочком-висюльками, с привычным звуком при прикосновении, скольжением по ней). спускаться рукой на поверхность лакированного стола, лакированного трюмо, шкафа (слишком агрессивно-рыжего) с тремя дверцами, где посередине сияет зеркало-портал (иногда (секунду назад) я выгляжу вполне сносно, но иногда (через секунду в будущем) снова обнаружу новую черту, которая может вызвать отвращение в глазах других людей). то и дело забываю, что симулирую незрячесть. бабушка и прабабушка завешивают зеркала для меня, так как я могу смотреть на себя до бесконечности в те периоды времени, когда я решаю перестать симулировать слепоту. в эти моменты зеркала пожирают меня и я с любопытством слежу за углами надломов, когда моя отражение удваивается, утраивается, вновь преломляется - все это вновь и вновь дает пищу для размышлений о пространстве, пресыщенности попытки осознания себя в нем. в тяжелых покрывалах (непременно бархатных, с текстильной бахромой с висюльками по всему периметру) на зеркалах есть не только нечто погребальное, но и чувство, что в каждом из покрывал закутана огромная барахтающаяся холодная рыба (сом?), которая лихорадочно мечется в поисках освобождения. рыба, пожирающая застоявшуюся воду. в воде я: мутная, потерянная, изменяющаяся, холодная, как всегда забывающая симулировать незрячесть
что-то заставляло меня содрогаться всей душою в последнее время моих поездок. в это время ко мне постоянно заляцалiсь какие-то мальчики, но интуитивно всегда было что-то общее, что нельзя выразить иначе как: будто бы я оказалась в европе до завоевания во время реконкисты города толедо и фома аквинский (пусть он тоже ненавидел женщин) еще не родился и люди едят свое же говно руками - вот такой среднестатистический медиивэл экспириенс контакта с мужичками (умалчивая тот факт, что в каждом из них гурьбой и с транспорантами в руках глумятся штук по десять психических расстройств и при всем при этом они смотрят тебе в глаза с абсолютным убеждением, что они гюрем султан в этом королевстве)
