точка невозврата

всю неделю мечтала вернуться в германию и купить несколько банок соленых огурчиков (раньше я ненавидела немецкие агуркi, так как в них слишком много уксуса и из-за этого они слаще, чем наши и без привычного укропного маринада, но я уж очень люблю корнишоны и вообще любые вариации, поэтому постепенно стала забывать вкус Тех Самых беларуских агуркоў)

 

чтобы понимать степень моего удовлетворения во время отпуска в кипрскую деревню в горах нужно просто присмотреться к этому фото (была в процессе съемки каждого угла кухни теодороса: владельца кафе-мини-магазина (да, тот самый тип заведений, где собираются исключительно мужички за пятьдесят после 17:00, чтобы покурить, выпить кофе и поиграть в карты), который исключительно для меня в тайне от других мужичков приготовил самый вкусный в моей жизни фраппе, так как его нет в меню. 

9 дней вечеров с 30 мужичками за столиками играющими в карты и я одна среди них женщина: курю, пью кофе, покупаю вино, спорю о платоне и аристотеле и символике дьявола в ортодоксальной традиции. они называют меня доктором или просто: ангеликой. вечные диалоги об их садах и фермах, английских шерстяных тканях и кошках перед тем как пойти домой и вести разговоры до поздней ночи под красное кипрское вино с владельцем дома, в котором я живу: двухметровым челом, который готовит так, что все повара с пятью звездами мишлена должны упасть перед ним на колени 

поведение нормального человека, который понял, что он не алкоголик

налить бокал португальской резервы, чтобы отметить событие, которого я ждала больше года.  сделать два глотка. 

понять, что португальская резерва не обозначает ту самую базовую (французскую/итал./исп.(господи, прости. да, я пью испанское вино, но только этот сорт)) резерву, которую я люблю.

вспомнить, что в кладовке стоит бутылка пфальцкого, которая чисто технически не может разочаровать. 

забить на это. 

вылить бокал вина в раковину. 

сварить перловку. 

лечь спать

незрячая прабабушка сама того не ведая, но несмотря на это и вследствие своей слепоты предоставила мне возможность чувствовать реальность иначе, чем это могло бы быть. в том числе, это касается и восприятия сексуальности мною в тех рамках, которые изначально предопределены природой, соединены с садом снаружи его дома. 

я заставляю себя закрыть глаза, идти через узкую деревянную дверь покрытую несколькими слоями краски верхний из которых белый с пастельно-салатовым подтоном. дверь ведет в гостиную, которая совмещает в себе функцию нашей с бабушкой спальни. перпендикулярно двери поскрипывание дров в печи, запах Дома: дымного, тихого, пустого и будто бы рёбра выпирают на голом теле изобличая, вычищая ложечкой заскорузлую искренность. 

силиконовая скатерть "у цьвяточак", которую можно мыть (непременно с текстильным ободочком-висюльками, с привычным звуком при прикосновении, скольжением по ней). спускаться рукой на поверхность лакированного стола, лакированного трюмо, шкафа (слишком агрессивно-рыжего) с тремя дверцами, где посередине сияет зеркало-портал (иногда (секунду назад) я выгляжу вполне сносно, но иногда (через секунду в будущем) снова обнаружу новую черту, которая может вызвать отвращение в глазах других людей). то и дело забываю, что симулирую незрячесть. бабушка и прабабушка завешивают зеркала для меня, так как я могу смотреть на себя до бесконечности в те периоды времени, когда я решаю перестать симулировать слепоту. в эти моменты зеркала пожирают меня и я с любопытством слежу за углами надломов, когда моя отражение удваивается, утраивается, вновь преломляется - все это вновь и вновь дает пищу для размышлений о пространстве, пресыщенности попытки осознания себя в нем. в тяжелых покрывалах (непременно бархатных, с текстильной бахромой с висюльками по всему периметру) на зеркалах есть не только нечто погребальное, но и чувство, что в каждом из покрывал закутана огромная барахтающаяся холодная рыба (сом?), которая лихорадочно мечется в поисках освобождения. рыба, пожирающая застоявшуюся воду. в воде я: мутная, потерянная, изменяющаяся, холодная, как всегда забывающая симулировать незрячесть