десять дней, которые потрясли мир, дж. рид

„В конце сентября 1917 г. в Петрограде ко мне зашел иностранный профессор социологии, находившийся в России. В деловых и интеллигентских кругах он наслышался о том, что революция пошла на убыль. Профессор написал об этом статью и отправился путешествовать по стране, посетил фабричные города и деревни, где, к его изумлению, революция явно шла на подъем“

„существами; в тылу избранные крестьянами земельные комитеты подвергались арестам за попытки провести в жизнь постановления правительства о земле; на фабриках рабочим 2 приходилось бороться с черными списками и локаутами. Более того,- возвращающихся политических эмигрантов не пускали в страну, как "нежелательных", граждан; бывали даже случаи, когда людей, вернувшихся из-за границы в свои деревни, арестовывали и заключали в тюрьмы за революционные действия, совершенные в 1905 г.

На все многочисленные и многообразные выражения недовольства народа у "умеренных" социалистов был один ответ: "Ждите Учредительного собрания, которое будет созвано в декабре". Но массы не удовлетворялись этим. Учредительное собрание - вещь, конечно, хорошая. Но ведь было же нечто определенное, во имя чего была совершена русская революция, во имя чего легли в братские могилы на Марсовом поле революционные мученики и что должно быть осуществлено во что бы то ни стало, независимо от того, будет ли созвано Учредительное собрание или нет: мир, земля крестьянам, рабочий контроль над производством. Учредительное собрание все откладывалось и откладывалось, возможно, что его отложат еще не раз до тех пор, пока народ не успокоится в такой мере, что, быть может, умерит свои требования! Как бы то ни было, революция тянется уже восемь месяцев, а результатов что-то не видно...“

„Тем временем солдаты сами начинали разрешать вопрос о мире дезертирством, крестьяне жгли господские усадьбы и захватывали крупные поместья, рабочие выходили из повиновения и бросали работу... Вполне естественно, что предприниматели, помещики и офицерство прилагали все усилия, чтобы предотвратить какие-либо уступки массам на демократической основе.

Политика Временного правительства колебалась между мелкими реформами и суровыми репрессивными мерами. Указом социалистического министра труда (Один из "ограничительных" циркуляров Скобелева от 28 августа 1917 г.- Ред.) рабочим комитетам было предписано впредь собираться в нерабочее время. На фронте "агитаторы" оппозиционных политических партий арестовывались, радикальные газеты закрывались и к проповедникам революции стала применяться смертная казнь. Делались“

„я лично встречал на Северном фронте офицеров, которые открыто предпочитали военное поражение сотрудничеству с солдатскими комитетами. Секретарь петроградского отдела кадетской партии говорил мне, что экономическая разруха является частью кампании, проводимой для дискредитирования революции. Один союзный дипломат, имя которого я дал слово не упоминать, подтверждал это на основании собственных сведений. Мне известны некоторые угольные копи близ Харькова, которые были подожжены или затоплены владельцами, московские текстильные фабрики, где инженеры, бросая работу, приводили машины в негодность, железнодорожные служащие, пойманные рабочими в момент, когда они выводили локомотивы из строя“

„Куда вы поедете?" - спросил я.

"По всему городу!" -ответил мне, улыбаясь, маленький рабочий. Он широко и восторженно взмахнул рукой.

Мы показали свои удостоверения. "Едемте с нами!" - пригласили нас.- "Но, возможно, в нас будут стрелять..." Мы вскарабкались на грузовик“

„Сотни тысяч людей легли спать в обычное время, рано встали и отправились на работу. В Петрограде ходили трамваи, магазины и рестораны были открыты, театры работали, выставки картин собирали публику... Сложная рутина повседневной жизни, не нарушенная и в условиях войны, шла своим чередом. Ничто не может быть более удивительным, чем жизнеспособность общественного организма, который продолжает все свои дела, кормится, одевается, забавляется даже во время величайших бедствий...“

„Нельзя ли нам будет поехать вместе с ними?" - "Разумеется, нет! В автомобиле всего пять мест - для двоих комиссаров, двоих ординарцев и шофера". Тем не менее один мой русский знакомый, которого я назову Трусишкой, преспокойно уселся в автомобиль и, несмотря ни на какие просьбы, не соглашался очистить место..“

„Когда они заворачивали на Невский, у автомобиля лопнула шина. „Что делать?" - спросил Антонов.

"Реквизировать другой автомобиль!" - предложил Дыбенко, размахивая револьвером.

Антонов встал среди улицы и замахал проезжающей машине, у руля которой сидел какой-то солдат.

"Мне нужна эта машина",- заявил Антонов.

"Не дам!" - ответил солдат.

„Да вы знаете, кто я такой?" - и Антонов показал бумагу, в которой значилось, что он назначен главнокомандующим всеми армиями Российской республики и что все и каждый обязаны повиноваться ему без всяких разговоров.

"Хоть бы вы были сам дьявол, мне все равно! - с жаром ответил солдат.- Эта машина принадлежит первому пулеметному полку, и мы везем в ней боеприпасы. Не видать вам этой машины..."

157 Затруднение было разрешено появлением старого и разбитого такси под итальянским флагом. (Во время беспорядков владельцы частных автомобилей во избежание реквизиции регистрировали их в иностранных консульствах.) Из этого такси высадили толстого гражданина в роскошной шубе, и высшее командование поехало дальше.“

„Антонов спросил, где командующий красногвардейскими силами. Его проводили до самой окраины, где несколько сот рабочих отрыли окопы и ждали казаков.

"Как у вас дела, товарищи?" - спросил Антонов.

"Все в полном порядке, товарищ,- ответил командир.- Войска в превосходном настроении... Одно только - боеприпасов нет..."

"В Смольном лежит два миллиарда обойм,- сказал ему Антонов.- Сейчас я дам вам ордер...- Он стал рыться в карманах.- Нет ли тут у кого-нибудь клочка бумаги?"

У Дыбенко не было. У ординарцев тоже. Трусишка предложил свой блокнот.

"А чорт! У меня нет карандаша! - вскрикнул Антонов.- Кто даст карандаш?.." Нечего и говорить, что единственным, у кого был карандаш, оказался Трусишка...“

„Тяжелый грузовик мотался из стороны в сторону. Пушка переваливалась с колеса на колесо, а грубитпые бомбы катались у нас под ногами, звонко стукаясь о боковые стенки автомобиля.

Рослый красногвардеец, которого звали Владимиром Николаевичем, закидал меня вопросами об Америке: "Зачем Америка вступила в войну? Готовы ли американские рабочие разделаться с капиталистами? В каком наложении сейчас дело Муни (Том Муни - активный деятель рабочего движения США, литейщик, был приговорен к смертной казни по провокационному обвинению в том, будто бросил бомбу во время парада в Сан-Франциско 22 июля 1916 г. Под давлением огромного возмущения среди трудящихся орези-Дчн-1 Вильсон был вынужден вмешаться, и приговор был изменен: смертная казнь была заменена Тому Муни пожизненным тюремным чак.мо чонирм Несмотря на доказанную невиновность Тома Муна, он просидел тюрьме свыше двадцати лет и был освобожден во время президентства Рузвельта.) Будет ли Беркмзн (Беркмэн - один из соироцессников Тома Муни Ред.) выдан Сан-Франциско?" - и так далее. Нелегко было отвечать на все эти вопросы, выкрикивавшиеся под грохот машины, в то время как мы держались друг за друга и пританцовывали среди катавшихся бомб.“

„В общем, большевики заняли в земельном вопросе правильную позицию; но, советуя крестьянам захватывать землю сплои, они совершили очень серьезную ошибку... Большевики с первых же дней заявили, что крестьяне должны захватить землю "путем массового революционного действия". Это не что иное, как анархия. Земля“

19.03.2021 минск

утро начинается в час или два дня с урока немецкого, ванны, состоящей из пены и быстрых сборов. на улице беспросветная метель. и чтобы успеть до закрытия керамической мастерской и забрать наконец глазурь цвета "антично матово-зеленый" мы, дойдя до соседнего здания от нашего, запрыгиваем в такси. солнце уже затопило все арки уродливых новостроек и счастье разливается медленно и решительно по всему телу. наконец приехали. бывший штаб бабарико напротив. вспоминаем историю с таксистом, который подвозил нас когда-то и неожиданно решил пойти за компанию и поставить подпись. все это время нам указывают путь повсюду разбросанные пригоршнями сторожа государственных заброшенных объектов. 

внутри - красно-зеленый флаг размером с полстола, наклеенный горизонтально на кусок фанеры. 

внутри - вход в полухипстерскую мастерскую, где девушка на ресепшене обращается ко мне умилительно вежливо, будто бы подавляя желание обнять - так бывает, когда на твоем пальто значок с бело-красно-белым флагом времен начала девяностых. 

на комаровке пахнет таджикскими специями и унылые продавщицы с мясом сомнительной свежести. мы конечно же покупаем специи и пытаемся быть счастливо надменными перед продавщицами пирожных и фирменного магазина "красный пищевик", стараемся быть заинтересованными перед продавцом мягких сыров, который в одной и той же кожаной кепке и куртке уже лет тридцать. открытая часть рынка намного притягательнее - отвратительны и похожи на пятидесятилетних шлюх с жуткими следами обморожения только продавщицы фруктов. там - знакомая якутка-продавщица орехов. у нее всегда очередь из старичков и старушек - той редкой прослойки пенсионеров, которые действительно заботятся о своем здоровье и несмотря на залатанные куртки или съеденные молью шубы, идут и покупают раз, а то и два раза в месяц у вечной и всегда спокойной якутки, сухофрукты и орехи рублей на тридцать, а иногда и на сорок. далее - первый магазинчик от главного входа с кофе. мы ходим только туда потому что в восьмидесяти процентах у них не паленый кофе и зеленый чай с жасмином, продавщицы с чувством юмора. от комаровки до станции метро "академия наук" череда неиссякаемых секондов, в которые мы упрямо заходим, не желая ничего покупать. конечно покупаем. для нас придумывают по надуманным предлогам скидки. как-то внезапно заглядываем в битлджус. я ухожу, хочу сходить еще в один секонд в соседнем здании. на каждом перекрестке тесной улицы по компании милиционеров. смотрят на меня с секунду, за мгновение до того как я прохожу мимо и скрываюсь за дверями магазина. далее мясные тарелки и нефильтрованное пиво и розовые вина, крем-суп и смородиновые настойки, конечно же чаплин на стене и старики за столиками, зашедшие после работы отметить прошедший день рождения и выпить пару чашек зеленого чая или минеральной воды. за противоположным столиком хипстер лет сорока и девочка с виду не достигшая совершеннолетия, но по характерности движений заметно, что ей далеко не шестнадцать, а каких-нибудь двадцать или девятнадцать и она вся в любви, изрядно похудевшая за последние месяцы от обильного секса и мимолетного счастья, в которое до сих пор не может поверить. они каждые десять минут целуются в засос, но зрителям спустя каких-нибудь полчаса становится очевидным, что пик их отношений уже прошел и через пару недель или даже неделю они разойдутся кто куда. 

мы решаем идти пешком, пока я не скажу, что можно спуститься в метро. где-то возле цума илья понимает, что я не скажу этого дойдя до самого старого аэропорта, где мы возможно возьмем такси. где-то возле филармонии, наблюдая воодушевленность всех окружающих, решаем продолжить и идем дальше. на интернациональной заходим в бар, где в окошке горит неоновый дэвид боуи - крошечное заведение, где нам предлагают сесть на подоконник, который на тот момент еще свободен. с посетителями за стойкой бармены общаются как с друзьями, хотя, это очевидно по мелочам, почти все они, за исключением шестидясителетнего мужчины с россыпью настоек на подносе, пришли сюда впервые. шот бузины с лавровым листом и джином. уходя, илья вместо прощания бросает "жыве рок-н-ролл!", которое конечно же воспринимается в нужном ключе. все поочередно говорят "ЖЫВЕ!", пока я наконец не открываю дверь, и кричу уже скорее в улицу, чем в сторону бара "ЖЫВЕ БЕЛАРУСЬ!" - мне навстречу около семи парочек, каждая из них, также поочередности, но совершенно отчетливо, будто разорванные партии в композиции, "ЖЫВЕ!", "ЖЫВЕ!", "ЖЫВЕ!" буквально за сутке в "голосе" за переговоры проголосовало полмиллиона человек.

мы идем дальше, проходя ограду тюрьмы. илья говорит, что там сидит бабарико. я начинаю кричать, отчего-то припомнив: 

""стоять на месте, руки за голову!" - орет мне "директор мира".

ему, наверно, власть ударила в голову, 

приобретенный синдром командира.

с этим парнем опасно иметь дело -

он может ударить тебя с размаху.

так что лучше поберечь своё тело

и про себя послать его на хуй!"

далее илья тянет меня в бывший бар "валерия". я там, конечно же, еще ни разу не была. мы идем в дальнее помещение, где мы впадаем в дикий восторг - в середине, где осталось пустое место, во всю танцуют под майкла джексона женщины из гос.служащих лет за пятьдесят /та самая категория людей, которая встречалась на немиге со своими коллегами, чтобы потом влиться в общую колонну воскресного марша и рассказывала истории вроде: выбегаю я из дома, а мой внук мне кричит: "куда ты идешь?" на мероприятие - отвечаю. а он мне в ответ: "бабушка, что же это за мероприятие, на которое ты каждое воскресенье ходишь?!" - звуки одобряющего громкого смеха/, подключившие свою музыку на флешке к одинокой, но мощной колонке. они встречают нас восторженными криками, так как в отличие от ранее заходивших и тут же убегавших в страхе компаний мужчин, мы не теряемся и начинаем пританцовывать, еще не успевая толком зайти в помещение, распивая очередную кружку пива в такт песенкам модерн токинг и так далее и тому подобное, бросая на прощание воздушные поцелуйчики. 

далее до самого динамо я отчего-то пою, почти кричу "ich weiß nicht zu wem ich gehöre". повторяю несколько раз. 

в хулигане отчего-то готовят малиновый лимонад вместо грейпфрутового. 

уезжаем на такси около полуночи. водитель бросает фразы вроде "боженька - не фраер, он все видит!" и отчего-то вспоминает август и какого-то кровавого урода

Бонда - Прыйдзе іх дзень

отвращение - это видеть взгляд влюбленных глаз, направленных в твою сторону. 

и когда софья исааковна задает вопрос: что тяжелее - любить без ответа или знать, что тебя любят без ответной симпатии,  то я всегда и без промедления отвечаю, несмотря на единодушное сопротивление всех сидящих рядом: "знать, что тебя любят" 

сложно и ошибочно стремиться к созданию чего-то искусственного. того, что не свидетельствовало бы о происхождении, процессе, привычках человека, который создал это. безукоризненность порождает безличность и дурной вкус (дурной вкус в рамках безукоризненности и стремления к тщеславию).