Worrytrain - Apokalypsen (full)

голые провода. сатори.

какой-то бесполезный в своей масштабности концерт. провинциальный люд не знает чем себя разбавить в наступающей осени, когда надрыв падений природы происходит еще не чрезмерно, дразня, осыпаясь берёзами в глубокие рвы былого еврейского центра, баптистских домиков и крутых дорог, где на всех парах машины врезаются в людей, оставляют кровь разлитой, смываемой дождём. я окунала ноги в свежую кровь наутро, идя с бабушкой по тем местам. с тех пор появится страсть чувствовать, как грузовик на этой дуге мнёт со спины мне хребты во всю прыть. с тех пор мне хотелось увидеть вместе с липкой лужей крови неубранное тело, липкую гуашь, которая растекается от тела-эпицентра. 

мы давно выступили, сидели за кулисами в прокуренной гримёрной, прибитые тем, что за сценой пройти нельзя, невозможно выйти. там кишмя кишели оголённые провода аппаратуры. напуганные овцы сидели в грязной гримёрной вкуса слюны, выделившейся от дрянных сигарет, смотрели на дверь выхода на противоположной стороне. туда нельзя - руководитель поклялся, что задник сцены сулит ни что иное, как смерть. что может быть лучше? меня тянуло туда магнитом. хотела пройти сквозь оголённые провода, в голове проскользнёт мимоходом: "я такая худая, что это будет незаметно". напряжение пройдёт сквозь, даже не заострив внимания.  в то время моих родителей заподозрили в  определённой форме извращения богатеньких тварей, будто бы они морят меня голодом от скуки. но какая была разница моему телу до этого? оно было ходячим скелетом и любые джинсы приходилось помимо ремня перевязывать за петельки верёвками, чтобы они не падали. 

хорошо переводить с островка на островок потёртых досок без проводов свои подошвы кожаных ботинок. тогда был пик безвкусного минимализма, третий год нового тысячелетия и мои вельветовые шоколадные штаны и пыльные рыжие ботинки были в зените спокойного признания. я бегом мчалась сквозь кулисы к спасительной двери под тихое пищание тех, кто остался за бортом. 

восторг возбуждения, пришедший за страхом. потом я узнала о том, что в момент, следующий после шока и катастрофической ситуации, люди склонны влюбляться в первого попавшего человека. мне повезло, и люди вдали лишь бледными мазками всё шли и шли домой, грея спины лучами вечернего солнца. сперва я просто бежала, не в силах разворошить закостеневшие движения. или нет? всё это оправдания, подходящие для взрослых. девятилетнему безбашенному ребёнку они чужды. он несётся во всю прыть. берёзовые листы наклоняются, осыпают в его честь улицы. я теряю голову. радость всё расширяется от факта идти не домой, а с ночёвкой к бабушке. но всё это не на поверхности, а глубоко внутри. я не думаю это, но лишь радость творит за меня, шепчет о наступлении прозрения. и сатори пришло тогда, и обнимало весь путь. я знала ответы на тайны мироздания, говорила вслух, сменив бег на неумолимый шаг. весь мир вереницей закручивался в рог изобилия, принимая меня в себя, я внимала всему в ответ и была неразрывна. говорила: "почему трава желтеет и зеленеет, а листья опадают? что означает жизнь? в чём её смысл?", и отвечала на всё, что приводило в волнение, не могла остановить прозрение, зафиксировать это всезнание ещё на один час или мгновенье. оно прошло через меня и с каждой секундой всё более был неизбежен конец. да, это тем более прекрасно, чем скорее наступает конец или же осознание конца без конца. сатори прошло сквозь тело, но осталось частицами в нём, разъев внутренности в пустоту. и берёзовая листва, словно простыня после кошмарного сна, разметалась в сухости вечера, подставляя брюхо закату.

старые фотографии, шульман а.л.

 Старик в выцветшей тюбетейке, которая, наверное, ему напоминала ермолку, сокрушался по поводу трудной жизни сына и заверял о готовности помочь ему во всем, в том числе и материально.

– А чем занимается ваш сын? – спросил Борис.

– У него была небольшая обувная фабрика в Москве, а сейчас гостиница в Берлине. Но дела по-прежнему идут плохо, – и старик сокрушенно покачал головой.

Так сложилась жизнь, что человек, который занимался народничеством, собирал сначала шахтерский, потом еврейский фольклор, организовывал и ездил в экспедиции, писал пьесы и книги, так и не завел семью. И может быть, поэтому с возрастом он с обостренным чувством относился к воспитанию чужих детей. Однажды, будучи в гостях у своего друга, он наблюдал, как все с умилением приветствовали детей, рассказывавших русские народные сказки, читавших детские стихи на русском языке. Дети разговаривали безо всякого акцента. Это вызывало особый восторг. Семен Акимович Ан-ский спросил, а знают ли дети идиш?
– До идиша мы еще не дошли, – ответили ему. – Идишем мы еще займемся.

Попадая в большие города, отрываясь от местечек, дети не знали не только идиша, но и традиционную культуру.


– Как фотография моего прадеда оказалась на вашей выставке? – спросил он.
– А кто ваш прадед? – поинтересовался я.
– Скобелев Семен Григорьевич, – сказал он. – Вроде, ваша выставка называется “Старой еврейской фотографии”, а мой прадед был русский человек.
– Откуда вы узнали про фотографию прадеда? – спросил я, не зная, что ответить. А может, гены взяли верх, в еврейском диалоге принято отвечать вопросом на вопрос. – Вы были на нашей выставке?
– Сначала прочитал о ней в газете, – объяснил он.
Во многих газетах были репортажи об открытии необычной экспозиции, и сопровождались они фотографиями выставочного зала.
– В газете была напечатана фотография. У нас такая же есть дома. Прадед был инженером, строил мосты, – продолжил он. – Я решил, может, просто похожие люди. Взял домашнюю фотографию и пошел на выставку. Снимок тот же.
– Этот снимок из коллекции.., – и я назвал фамилию коллекционера, музейного работника.
В тот же вечер, вместе с коллекционером и правнуком (назовем моего нового знакомого так), мы размонтировали стенд, на котором находилась фотография Скобелева. На обратной стороне на идише более ста лет назад сделана надпись. С большим трудом удалось прочесть некоторые слова. (К сожалению, не только “лики” оказались забытыми, но и язык, на котором говорили эти люди). “Сестрам Рахили и Песе от Соломона”.
– Теперь вы понимаете, почему эта фотография оказалась на выставке? – спросил коллекционер.

– Так что, мой прадед был евреем? – в глазах его правнука читались и удивление, и испуг…

девяносто девятый год.

с сентября месяца надо мной висел маятник. маятник в виде идеи — ад закончится и нагрянет апрель, затем май. я буду работать не покладая рук, просиживать на работе до заката солнца и отправляться назад на витебском автобусе, смотреть на пыльное стекло, идеально рассыпающее пригоршнями свет уходящих за горизонт лучей. последних, потому наиболее могущественных и истерично-восхитительных. в пригоршнях будет не солнце, но его структура, смешанная с автобусной грязью сроком в несколько месяцев. буду ехать среди алкогольного застоявшегося воздуха попутчиков и сидений,отсиженных их грязными и потными задницами, тысячи других таких же, сидевших здесь или там сегодня, вчера, десять лет назад. и езда будет приятна так же, как соседки-шлюхи и лысый гуляка с криминальным прошлым и будущим, и гул в голове сменится усталостью, равнодушием к отвалившимся ногам и загоревшему лицу. 

всё это случилось сегодня. всё это случалось и раньше, проигрывалось подсознанием. не существует ничего  более успокаивающего, чем десятичасовая работа на пустой желудок. ноги шаркают по главной улице местечка, автобус остался позади. всюду тепло и душная влага, кое-где перебитая лёгким ветром. мысли начинают отсчёт отсюда, углубляются, творят слог интимной ностальгии.

это было где-то в начале. у основания всего. странное дело, но я помню каждый день своего детства. помню тот день, когда меня крестили в один месяц отроду и запах дома прабабушки жени, который пострадал от пожара, когда мне исполнилось пять. в последний раз я была там младенцем в белых ползунках. мои глаза тогда были направлены на икону в углу, кружевную салфетку, преобладание красного контраста всюду. меня втиснули в объятья отец с матерью, кто-то снимал на полароид. может казаться, что я выдумала всё, восстановила события по фотокарточке, но я помню свет, вмещающий всё и оттого душный. в доме было запредельно тепло и прабабушка силилась улыбаться, улюлюкала. с тех пор я не любила её. даже истории о том, как она в свои восемьдесят летает на самолёте и приятный запах её прямой кожаной чёрной куртки  не могли что-либо изменить. всегда всплывала эта отрешённая улыбка недалёкой, тонущая в вишнёвом сиропе под стать цвету её дома в тот вечер, когда я была бесправной марионеткой в белых ползунках. 

 но что-то я отвлекаюсь, не пишу о том, о чём писать необходимо.

мне было четыре тогда. мы все чего-то ждали, не переезжали в новый дом, созданный из ничего. в конце концов, что-то тронется в один миг и мы в двенадцать часов ночи уйдём из трёхкомнатной квартиры моей бабушки, захватив с собой лишь две подушки и одеяло, будем тонуть в темноте, давиться смехом, влага пересекаемого нами пруда будет хлюпать в ботинках.  легендарная ночь, когда мы засыпали на сотне листов двп посреди будущей кухни втроём совершенно счастливые и уставшие. утром купили тахту в мебельном магазине, договорились с доставкой. на дворе был серый девяносто восьмой и его изъела моль в равной степени с тем, как и внутренний дворик мебельного магазина, где тахту помещали в грузовик с кузовом из жести. 

потом настала зима, когда мы едва ли не каждую неделю, когда папа был дома, делали по двести пельменей, которые раскатывались на кухонном столе весь вечер. родители бесконечно и бурно ругались, чтобы потом мириться, опускать пельмени из разделочной доски в кипящую воду, вздымающуюся тут и там буграми. 

незаметно крадучись наступила весна и сруб крохотной бани стоял позади дома, возле очерченной границы наших владений. баня, которая через десять лет превратится в двухэтажный летний дом с ледяным бассейном, безграничной кухней. но пока мне четыре. родители решили сжечь ненужный хлам в пламени костра на задворках нашего участка земли. я сижу на корточках и наблюдаю за кое-где прорезавшейся травой и зелёными мхами. весь дворик был покрыт заводями, скоплениями дождевой воды в низинах. закат отражался бронзовым свечением в каждой травянистой луже вокруг, ему подыгрывал запах мокрых опилок и болот, дыма от огня. красная болоньевая куртка поблекла от многочисленных стирок и была обрывком иной поры, иных поколений за моими плечами. баклажанные вставки на ней не говорили ничего, лишь разбавляли пошлый, всё ещё немного крикливый цвет. резиновые сапоги давали возможность обойти вдоль и поперёк каждую заводь, исследовать глубину и мягкость почвы дна. я шла неслышно, наслаждаясь прошибающим насквозь холодом воды, скручивавшейся оболочкой вокруг сапог. меня, никогда не интересовавшеюся искусственными игрушками, привели в упоение свежие взмокшие ольховые опилки, кое-где побуревшие от воды. волосы, нисходящие обычно до места, где ноги берут своё начало, были упрятаны под шапочку и не служили в тот момент обузой. я просто перекладывала с место на место опилки, погружала руки в рыхлую массу, была счастлива смешением запахов. 

тут маман окликнула меня и поразилась тому, что я за их спиной, стала говорить голосом тихим и восторженным, беря отца за локоть, о том, что меня совершенно нельзя заметить — такая тишина вокруг. и я поняла тогда, что хочу навсегда остаться здесь, в безмолвии, среди весеннего заката и заводей, на фоне нового дома, смешанного в воспоминании с запахом копоти костра, быть неслышной, быть слитой воедино со всем этим. и мгновение это не кончалось ещё долго, или прекратилось тут же и было откровением всей жизни. не было ничего счастливее или равнодушнее. где-то-нигде завидовал-поощерял тэйтаро судзуки или был ничем.

девы и каркаде.

а: все девы ненавидят каркаде. 
и: а что, Наташа тоже не любит?
а: ну, как сказать... она говорит, что если существует ад и она туда попадёт, то там её просто будут без остановки поить каркаде.